korysai279
глаза боятся, а ручки вот они
Вчера был не самый лучший день, и потому рассказ тоже невеселый.

Предупреждение: Мусаси несколько ООС и Мацунага тоже под вопросом ООС. Первый - потому что Мусаси вообще для меня существо загадочное и причины и логика его поступков темны. Второй - в моем восприятии Мацунага именно таков, по крайней мере, одной из своих сторон; думаю, не все согласятся.

В случае моей смерти


- Вот.
Кенсин протягивает ему запечатанный свиток.
- Это мое завещание. Я хочу, чтобы у тебя хранилась копия. Если все сложится так, что в Этиго некому будет его исполнить, я хочу, чтобы владетель Каи был моим гарантом.
Помолчав, Кенсин продолжает.
- Там есть вложенное письмо. Оно для Сарутоби Саскэ. Надеюсь, в случае моей смерти ты вручишь его адресату так быстро, как только будет возможно.
- Касуга, - догадывается Такэда.
- Я не сомневаюсь, что мой прекрасный клинок захочет последовать за мной. Но я… я хотел бы, чтобы она продолжила жить. По завещанию ей отойдет некоторая сумма – достаточная, чтобы сделать ее свободной. Она сможет купить дом, выйти замуж, отойти от дел. Или основать свою школу синоби. Все, как она захочет.
- И ты думаешь, что Саскэ удастся ее уговорить?
Кенсин грустно улыбается.
- По крайней мере, ему стоит попробовать.
- Не сомневайтесь, Кенсин-доно, - рокочет Такэда, с поклоном принимая свиток у него из рук. – Сарутоби приложит все усилия! Он способный малый. Я не помню задания, которое он бы провалил.


*


Когда он входит, все торопливо откладывают кисти и падают ниц в почтительном поклоне.
- Мацунага-доно. – Говорит старший из них. – Это такая большая честь, что вы посетили нас.
- Напротив, это для меня большая радость видеть вашу работу, – произносит Мацунага тихо, и стоящий у него за спиной Фума Котаро удивлен, с какой серьезностью звучит его голос.
- Вы слишком добры, Мацунага-доно. Если бы вы видели, что делал мой старший брат. Он был художник, принявший дар от самих Небес. Я лишь неуклюже пытаюсь следовать по его стопам, господин. Не более, чем вода, что пытается отразить осеннюю луну.
- Любая трава должна расти, - говорит Мацунага с улыбкой, но голос его серьезен.
- Вы так добры к нам, Мацунага-доно, - повторяет художник и склоняет голову. – Вы дали скромным художникам пищу и кров. Вы подобны героям древности, Мацунага-доно. Но что же вы получите взамен? Все бренно в этом мире, все приходит в упадок. Можно ли нынче надеяться, что сохранится расписная ширма, когда даже человеческая жизнь дешевле чашки риса?
- Кто знает, кто знает, - произносит Мацунага таинственно. – Боги положили предел жизни человека. Но жизни вещи такого предела нет. Меч Сусаноо и зеркало Аматерасу сохранились неизменными от начала времен. Вдруг то же самое произойдет с вашей ширмой, Мицукуни-сан?
- Вы так много делаете для нас, Мацунага-доно. – шепчет художник, смутившись.
- Мои родители были ревностные буддисты. Они учили меня с уважением относится к чужой жизни, и не только человека, но даже вещи. Разбитая чашка может стать буддой, говорил отец. Забота, которую я проявляю по отношению к вам – способ выразить уважение моим предкам.
Мацунага рассматривает готовые ширмы и сёдзи. От их фонов исходит золотистый свет.
- Вам стоит лучше позаботиться о себе, Мацунага-доно, - говорит Мицукуни едва слышным шепотом, потому что вот так говорить с господином – это неслыханная дерзость. – Вы совсем не бережете себя, Мацунага-доно. Говорят, вы давно не брали в руки меча.
- Мой меч – это вы, – говорит Мацунага с неожиданной страстью в голосе. – Я не знаю иного способа, как показать врагам, как сильно я их презираю. Если бы я взял в руки оружие, а не кисть, я стал бы играть по их правилам. Этому не бывать. Я свободен жить, как я захочу, и так будет, пока я жив. - Кончиками пальцев Мацунага проводит над расписанным шелком, не касаясь его. – Какой ворон на ветке, Мицукуни-сэнсей. Он заставляет мое сердце трепетать.
- Они убьют вас, Мацунага-доно, - причитает старый художник. – Нам не на что надеяться. Когда вы уже не сможете защищать нас, они сожгут и разрушат все. Ничего не останется, Мацунага-доно.
Кончиком пальца Мацунага стучит себя в висок.
- Память. Останется память. О том, что все это существовало в мире.

Когда они выходят, обойдя все мастерские, Мацунага оборачивается к телохранителю со своей обычной двусмысленной полуулыбкой.
- Ты их всех запомнил, Котаро?
- Как вы сказали, господин, - откликается синоби.
- Так вот, Котаро… - палец Мацунаги водит у Фумы по груди, словно свои слова он хочет не только произнести, но и записать. – В случае моей смерти… Ты ведь догадался, что моя смерть не освободит тебя от служения мне? В случае моей смерти, Котаро, ты возьмешь этих людей и отведешь их в место, которое будет на тот момент безопасным. Ты отведешь их туда, спрячешь, обеспечишь охрану, снабдишь их всех необходимым и будешь это делать с того момента и впредь. А взамен ты будешь распоряжаться всем моим имуществом – той его частью, которая не отойдет к мастерам. – Коротко хохотнув, Мацунага продолжает сладким голосом. - Ты понял меня, Котаро? И не вздумай ослушаться, я ведь такой – я ведь и оттуда приду на тебя посмотреть… если что.
Невозможно понять, шутит он или говорит всерьез.
- А вещи, - произносит Фума ровным голосом.
- По возможности! – отрезает Мацунага. – Вещи тоже хорошо бы спасти, но обязательно – только те, что в списке. Важнее – спасти тех, кто их умеет делать, Котаро, тех, кто умеет их делать. Ты обеспечишь их всем необходимым, ты проследишь, чтобы у них были семьи, дети, ученики… чтобы их искусство не кончилось вместе с ними. Если это случится, я никогда себе не прощу. Ты понял, Котаро? - Синоби кивает. – Ты будешь смотреть за ними. Пока… Пока тебя тоже не убьют и не оттащат в ближайшую канаву.
И что-то еще …
Мацунага похлопывает себя пальцами по губам, как обычно, когда размышляет.
- А нет, ничего.


*


- А ты здорово целуешься, деда, - заявляет Мусаси, когда они, наконец, отлепляются друг от друга. Дождь загнал их ночевать под крышу. В скудном свете луны, пробивающемся сквозь тучи, видно, как воинственно блестят у Мусаси глаза.
- Делать тебе нечего, Мусаси, как тренироваться на старом мешке костей, - добродушно ворчит Симадзу, снисходительный к выходкам воспитанника. – Вон, столько девок вокруг.
Молчит. Сопит.
- Возьми денег. Сходи развлекись.
Молчит. Сопит.
- Хочешь, я с тобой пойду?
- Тебе все равно, с кем я целуюсь, да? Может, мне с первым встречным пойти лизаться?
Ага, придумал. Не в этом ведь дело. Мы же, великий воин Миямото Мусаси, в чайный домик просто так не пойдем, а то ведь вдруг лицом в грязь лицом ударим - мы сначала попросим дедушку, чтобы всему научил. Смешной он, олененок.
- Конечно, не все равно, Мусаси. Не надо с первым встречным. Но с кем-то же ты, скажи на милость, по темноте шастаешь заполночь...
Говорит, конечно, что тренируется. Знаем мы ихние тренировки – будто сами молоды не были.
Мусаси вдруг взвивается. Вскакивает на него сверху, крепко обхватив коленями и придавив рукой грудь.
- Я тебе когда-нибудь врал, деда? – большим пальцем свободной руки Мусаси тычет ему в лицо.
- Мусаси…
- Нет, ответь – я тебе когда-нибудь врал?
- Нет. Не врал.
Симадзу чувствует, как тело, сидящее на нем, чуть-чуть отпускает.
- Если говорю: тренировался, значит – тренировался.
Морские демоны, думает Симадзу. Он же тогда у меня не ребенок, а чистое золото… Дерется лучше всех. Не пьет, не гуляет. Носит, что дадут. Ест, что придется.
Он же ни разу ничего у меня не просил, думает дед. Ни денег, ни лошадь. Даже оружия красивого не просил. Срежет себе бамбуковый шест, обстругает бокен – и ладно.
- Верю, Мусаси. – В темноте Симадзу тянет руку и осторожно, как птицу, накрывает ладонью плечо воспитанника. – Конечно, верю.
Он не уворачивается. Золотой мой мальчик, думает Симадзу, с нежностью оглаживая широкой ладонью высокую скулу, подбородок, шею, плечо… Да за такого сына родители должны всем ками по храму поставить.
Странно, но это почему-то не радует деда Симадзу. Есть в его упертости что-то, что превосходит обычный юношеский максимализм. Что-то, что не обещает впереди спокойной жизни, а смутно предвещает годы усилий, страданий и тревог.
- Золотой ты мой мальчик. – Произносит Симадзу с нежностью. – Олененок ты мой.
Он шевелится, чтобы поудобнее дотянутся руками до его плеч и спины, гладит пальцами выступающие ключицы, скользит широкими ладонями по плечам и лопаткам и, положив на низ ребер широкую, погорячевшую ладонь, греет Мусаси спину. Тот расслабляется под его руками. Прикрывает глаза, шепчет что-то неразборчивое. Чаще дышит, прислушиваясь к ощущениям собственного тела.
А красивый ведь пацан вырос, думает Симадзу с удивлением и какой-то тайной тревогой. Глаза быстрые, плечи широкие, тренировками раскачанные, талия тоненькая… Да любой, охочий до мальчиков, за такого бы состояние отвалил. А что чумазый да нечесаный – кого это когда волновало?
- Мусаси… Если какой мужик начнет тебя вот так трогать, сразу в глаз давай!
- Заметано, деда, - отзывается Мусаси разморенным шепотом. При этом совершенно не противясь дедовым рукам. Напротив – прогнулся и подставился, рот до ушей, как кот, которому чешут пузичко. Кровь бежит быстрее, тело согрелось, стало восприимчивым к прикосновениям. На лице у Мусаси – выражение полного довольства. Никакого страха, никаких опасений, никакого желания сделать что-либо еще. Он так откровенно наслаждается моментом, что деду почти смешно. Мысль, которая медленно оформляется в голове, кажется слишком нелепой, чтобы быть правдой.
- Мусаська… Ты это что у меня, совсем не тронутый?
Молчит. Сопит. Ой, зря сказал…
И еле слышным возбужденным шепотом:
- А глаза водкой заливать да по бабам шататься – это, по-твоему, лучше, да? Да такой потом полдня не то что меч – свой член в руках не удержит…
- Твоя правда, Мусаси… - шепчет Симадзу ему в тон. Никогда Мусаси с ним так не говорил. Видно, ночь такая. Рывком он садится и притягивает воспитанника к себе. – Ты у меня умница... один ты такой, Мусаси… - «Ты прости меня, деда, если что не так, - голос Мусаси в темноте звучит с неожиданной горечью. – У всех даймё ученики как ученики…» - «А мне что, кто другой нужен?» - шепчет Симадзу ему в ухо. - «Ты у меня лучше всех…» Кожа у Мусаси горит, разгоряченная, наглаженная дедовыми руками, чувствительная к малейшему прикосновению. Мусаси шумно ахает на выдохе, потрясенный новыми ощущениями. Шепчет сбивчиво, едва слышно «Вон давеча…. из Кай… приезжал, кра… красивый какой…» Вот это номер. Это не Мусаси ли над ним всю дорогу подтрунивал. А оно вон чего – завидовал, оказывается… - «Ты умней его, - шепчет дед Мусаси на ухо. – И дерешься лучше». – «Никого не хочу, деда… - шепчет Мусаси. – Тебя люблю… тебя хочу…»

Почему-то Симадзу печально это слышать. Лучше бы девушку какую хотел. Лучше бы был, как все. Лучше бы искал любви, а не тренировки с хорошим наставником в том, что еще неведомо. Не сулит это счастья. Не к добру заниматься любовью в дождливую ночь.
Ну да он уж такой, как есть, и ничего тут не сделаешь.
- Олененок ты мой, - хрипло выдыхает Симадзу. – Иди ко мне, раз уж ты уже все решил…


Полгода спустя Мусаси уходит из Сацумы.
Уходит, как пришел – нищим и веселым. Кончена его последняя тренировка, взял он, что хотел, у деда Симадзу.
- Я вернусь, деда! – обещает он, махая на прощанье рукой с дальнего холма. – Я обязательно вернусь!
Иногда на краткий момент дают боги людям просветление, и тогда они ясно видят прошлое и будущее. В тот миг Симадзу ясно понимает, что Мусаси вернется сюда – вернется уже зрелым, опытным мужчиной, – да и останется тут, потому, что когда-то было здесь ему хорошо. И точно также отчетливо, как реальность его возвращения, осознает Симадзу и другое – когда Мусаси вернется, его самого уже давно не будет в живых.
Симадзу широко улыбается и машет Мусаси вслед.

Запись от 30 сентября 2012, воскресенье